ИННА КУЛИШОВА

/ / /

Весна будет. А мы нет.
Не убудет у весны лет.
Даже если
мы будем, нас нет.
Голос чести
охрип.
Мы не будем, но будет скрип
двери, щепотка вечера, но за ним
не придет никто, чтобы нас
забрать, увести.
Нет весне, или нам нет,
не понять, шрифт такой, что след
сразу стирается. Сразу сти-
рается и вешается на
веревке близ
самых глядящих вниз
глаз,
и вытаскивает нас
прочь отсюда. А вам – все весна.


/ / /

Советник главы офиса президента с голосом пилота
гражданского самолета, негромко приветствующего
пассажиров и сообщающего о
погоде за бортом и времени полета,
говорит об эвакуации под обстрелами из
Харькова, о блокаде Мариуполя,
о трупах, раненых и живых,
о дальнейшей борьбе и победе
наших,
украинцев.
Мы их не допустим.
Мы их не допустим.
Мы не допустим. Сгинут наши вороженьки.
Вороженюшки…
Вглядываюсь в иллюминатор,
открытый в мозгу вместо гуманитарного коридора,
заблокированного российскими войсками
(безвозвратно),
и прицеливаюсь, кого успеть выхватить и
спасти: одиноко стоящего, в растерянности
озирающегося кота, брошенного хозяевами,
бегающую воющую от ужаса бывшую домашнюю
собаку, жмущихся у мусорного бака щенят,
кошку, несущую в зубах новорожденного
котенка, пса, с которого уже не снята цепь, раскачивающего
будку, девочку, плачущую возле лежащей мамы, зовущую,
зовущую ее, уже без слуха и духа, маму, воющую у
лежащей девочки пяти лет, мальчика,
сжавшего зубы, впервые чувствующего, что значит
играть скулами, особенно возле горящей машины с
родителями, из которой он выбежал минуту назад
за своим секретиком, спрятанным сзади бывшего дома.
Убедись, что информация надежна, поверь
глазам своим, ушам своим.
Но тучи, тучи затягивают вид внизу,
через открытое небо,
тучи, окрашенные в кровавый цвет
то ли заката, то ли восхода, в зависимости от
часового пояса смертника, ждущего
своего часа в самолете,
за бортом
слышу только крики женщин, мужчин, зверей, лай
собак перекрывается гимном.
И пытаюсь подпеть (подлететь), пока не подошло к концу
время полета, пока бомбят Белую Церковь, где
на старых провалившихся еврейских кладбищах
томятся мои предки с XIX века, которых я не знала.
Мы не допустим. Мы обернемся нашими же костями.
Но полет скоро заканчивается,
Киев по курсу, за бортом –
жовто-блакитный снег,
а я так и не выбрала, кого спасти.


Вокзальное приношение
Вокальное приношение
Військове приношение

Не знаю, не знаю, где. Потерялись, пока бомб…
или. Грохот. Шум. Мы соб…ирались, везде вещи, взяли соб…
…ака?! Где собака?! Он в рук…ах держал ее. Сынок м-мой. 10 ему.
Сейчас… Пос-с-стойте. Может, он… а-ах… Ложииись! Пришлооо!
Нет, то шум в ушах. А ну
покричи, брат! У меня п-пропал голос. Тут м-мешки лежат. Сынок!
Нет. Не могу. Хорошо. Нажал.
Мобильник старый. Ссейчас н-наб… Алло?
В мешке — звонок.
Все. Прости. Я… упал. Мозг.Мозг.Мозг… … …
Чемодан. Краматорск.
Вокзал. Мишка-игрушка лежит в крови.
Я нажал. Что он мне сказал? Тот мешок? Там в мешке…
Лови,
эй, вдалеке…
Господь, лови сигнал. Тыщи детей, взрослых, кошек, собак,
птиц. Ты знал? Нет. Ты всегда все знал? Имя каждого града, так? лагеря…
Быстро по-воровски пахал мобильный не телефон —
крематорий… мясо кусками крал… из тел…
краматорск… где он… звон…
ок… Око за око? А мозг за мозг?
Дым идет вверх из брошенных тех тел и тел в мешках,
дабы стереть — жертвы век за веком Ему, а нынче — исподтишка.
Даже птичку-синичку примешь во чертоги за сине-желтый?
Боги, боги, вы так едины, ну что?
– Ну что ты.
Возлюби, Говоришь, врага, каждую черт-точку… не желай куска
тела вражьего. Так д-дарю Тебе — эхо «гава», «мяу», «чирика» и того звонка.
Эхо Тебе приятней тех, кто порождал его?
Или Ты любишь всех так сильно, что во…
всю все-се время п-приятнее сострадать… за всех… век от века…
вот мешочек-сверточек для Тебя, м-мой дар.
Только внешне шумит, внутри тихо, эхо ищет того, кто Дал.
Птицы-призраки принесут заместо оливы, стерх та лелека.

/ / /

Вот такая рио-рита
Только кончится фокстрот
сколько будет тыщ убито
смотрит в небо мертвый кот

Голубые голубые
и зеленые глаза
и шлея петля на вые
и собака плачет за

ним клонясь к земле от боли
все вокруг мертвым-мертво
спит джон донн и спят плейбои
герлы прячутся в метро

Под одеждой что там есть ли
неможливо разобрать
Воют им сирены песни
одиссей привязан блять

Детский плач ли стариковский
или брошенных котят
И не важно по-каковски
черти с Богом говорят

Бога нет а если будет
даст Свою же немоту
спят неведомые люди
когда спать невмоготу

спят игрушки мушки цели
звери спят каким-то сном
на дворе век двадцать еле
первый Бомбы над двором

Есть душа пока творимо
ей творимое Шажок
тихой танкой Україно
на тебя ползет стишок

/ / /

Что ж такое в слове «боли» пропускаю л
угловое крючковатое как неумелая любовь
Слово «ветеринар» заканчивается на слове ветер.
Бои. Убивают животных. Оставляют животных
уезжающие Ни один ветер не унесет их без
документов Ни один до м не представит время
Кара карантин отменен для тех
ко му бо ль ше ну же н

Боли нет потому что такая большая что есть или
нет все равно но вость по по леднего часа
преследует тебя чтобы стереть твои следы
(«как сумасшедший с бритвою в руке»)
но вость по след него ча са ме ня ет ся
с каждой ми ну той

Бои бои бои ветер ветер ветер

Никто ничего не уносит

на месте все разлагается на молекулы

Слова на звуки но в стихотворении
это выглядит отвлекающим стилистическим приемом
сообщающим о субстанции
косвенно
лишающим мелодрамы и способности
слезы выкатиться
Облегчения ради

Душа тоже катится раскатывается в разные стороны
маленькими невидимыми шариками
в которых больше нет крови
ни одного медицинского термина

А бы ли лю ди жи вот ны е

Сей час то ль ко б о л ь в е т е р

*В скобках – строчка из стихотворения А.Тарковского


/ / /

Молния. В Мариуполе разбомбили роддом и больницу.
Повод – снова запачкать страницу.

Ну а как же… Чтобы обошлось
без детей да зверей. Чтобы выжать сантиметры
слез из глазочек, в телевизор зрящих,
в ленту новостей, словно в быстротекущие кадры
сверхзвуковой фильмы.
Жесть… Аффтар, брось на Кремль трость
молнии наконец-то, в бункер гость желанный, сантименты
дабы лили гады из ада, сыгравшим в ящик
в яхтах-бункерах с мачтами кремлевской эскадры
подливая освенцимской да гулагской фирмы
огонек
огонек
огонек.

Голубой огонек неба синим платочком
слезочки подтирает горизонту, за коим
выживают немногие, выжимают кровь из оси
тела в роддоме, больнице – военным точкам
новоявленной, отходящей жизни, и полем
ходят пони, слезочки наши. Брось, и большего не проси.

Порадуй грешных. Всего бросок…
Дорогие культурные деятели, дорогок
дорогок наш маленький… Да высок.
Мызамир в гробах, без гробов, слово-ложь,
извлеченное из-под кож
занозой.
Не ходить тебе, Русь, тверезой
во ближайшие во года.
До горячки, а не до Киева, довести.
Не держать железные капли в горсти.
Московерие словести.

Не спасешься ничьей любовию,
сука, урка, Московия.
Не стоять тебе на холмах, за тобою кровию
след волочится, мы ж напишем к тебе послесловие.

Мы такие, такие, такие, мы так не сможем, у
тебя за пазухой, помогать, как писать. Или чтобы. Или.
Все в копилку-копилочку-популярочку
(а потом в кругу выпьем чарочку).
Эх, Каховка, винтовка, нет на нас пера да бумаги. Кожному
своє. Нет Покрова вам, православные, нет нам были.

Лишь былины. Да в них герои.
Брось! Детей, зверей своих. Брось!
В сердце впилась кость
звука чистого… Звука-воя.


П О Э Т Ы

П Р О Т И В

В О Й Н Ы