ИРИНА ВАЛЕРИНА

/ / /

…А потом они возвращаются – поседевшие рано мальчики.
И приносят ночь в глубине зрачков, и в тебе гремят барабанчики.
А они ходили за тёмный край, а у них в ладонях искрит заря,
а они говорят: «Он остался там… не реви, ты знаешь, что всё не зря».

Они вешают куртку его на крюк, а она в крови, и пришла беда.
Они смотрят упорно в холодный пол, но ты мыла пол, не найти следа,
и они могли бы ещё побыть, но заря обжигает, заря не ждёт.
И они уходят, захлопнув дверь, а ты думаешь тускло: «Пришёл черёд…»

За окном разгорается новый день – будет яркий свет после ста ночей,
но тебя теперь не согреет он, ты уже вдова, быть тебе ничьей.
Он остался там, где всегда молчат, где в кромешной тьме тихо дышит зло.
Он остался там, а они пришли, просто им, конечно же, повезло.

А в тебе сейчас спит его дитя, ты бормочешь «тш-ш-ш», чтоб не разбудить.
У тебя сейчас – времена потерь, береги себя, скоро будешь шить
из рубах его, из своей тоски распашонки, кофточки, ползунки.

А потом пацана уведут за край эти странные мужики…


/ / /

Когда голодная действительность,
оскалив жёлтые клыки,
дохнёт порывом отрезвительным,
и взмоют мусором сухим
до дыр заношенные правила,
слова, утратившие смысл
в земле привыкших к мясу авелей,
где вдосталь дудочек и крыс,
когда, деля куски бесправные
уже, понятно, не на всех,
из тени к рампе выйдет явное,
да в ощетиненной красе –

не говори, что съевропеется,
не прижимай к плечу лицо,
не прячь меня.
На этой мельнице
всегда хватало подлецов,
река червонная не высохнет,
и не затихнет колесо.

Но не черней лицом и мыслями –
я не боюсь.
Я помню всё –
и даже то, что ухоронено
во тьме семейных сундуков.

Когда непрочным и соломенным
покажется уютный кров,
чем заслонить от ветра едкого,
от вилозубой пустоты
наш ясень с маленькими ветками?
Я знаю.
Верным и простым
извечным женским чарованием –
рукой, положенной на лоб.
Спи, мой большой, спи, мой подраненный.

Враньё разожранных утроб,
чревовещающих значительно,
давно не стоит и гроша.
Заткнись, раздутая действительность,
мешаешь думать и дышать.

…Над битым, ломаным и преданным
склонясь, что может сделать мать?
Лишь снять нательное, нагретое –
и мир больной перевязать…


/ / /

Читать про себя или шёпотом…

Я закрываю глаза.
А следом – уши.
И рот.

Моей волшебной страной
правит кровавый урод.
Он любит, когда молчат.
Он любит мясо ягнят,
но если ты онемел,
его беспощадный взгляд
тебя обойдёт стороной,
и ты поживёшь…
Пока.

Но примет кто-то другой
бремя его катка,
и будет кто-то другой
раздроблен,
размолот,
смят.

Наверно, другой забыл,
кто любит мясо ягнят.

Запомни – учись молчать.
На бойне мясник – как Бог,
и всё, что дано овце –
пасть тушкой у божьих ног.
Но можно закрыть глаза,
в ладошки упрятав страх –
и ты проживёшь свой день,
пусть наглухо и впотьмах.

А можно забыть язык,
с отарой заблеять: «Да-а-а-а»,
и будет трава сочна,
и будет свежа вода,
и будет всё хорошо,
прольётся елей и мёд.

Ты только закрой глаза.
И уши закрой.
И рот.

/ / /

Пропасть дышит в двух шагах.
Ждут жрецы кровавой тризны.
Тлен и мусор, шлак и прах –
запорошены отчизны,
заморочены мозги,
упокоены рассудки.
Прут страну в созвездье Суки,
да ещё поддав с ноги.
Кто шагает дружно в ряд,
тот дойдёт до скотобойни,
но пока что с колокольни
виды бездны не страшат
тех, кто слеп, и нем, и глуп.
Есть пока и хлеб, и суп,
светит лампочка в сто ватт,
и в ТВ взахлёб сулят
божьи кары всем, кто не…
Поклоняются войне
крысы, вши и иже с ними.
Сраму мёртвые не имут…
Чьё сейчас святится имя,
чьё же царствие грядёт?

Снег осел, и тает лёд,
март уже не за горами,
пастораль в оконной раме.

…Как есте добро живот…
…Як добра жыць…
…Як добре жити…
…Как да живеем добре…
…Jak dobrze żyć…
…Како добро живети…
…Ako žiť dobre…
…Kako dobro živeti.


/ / /

Отекают пальцы рук,
ноги тяжелей колодин.
Смерть по краю мерно ходит,
всякий раз сужая круг.

Тяжелы её шаги.
Крысы прячутся по норам,
и орёт бесовским хором
смертный ужас твой. Ни зги,
ни огарка от души,
лишь окурок. Пахнет серой.
Воют стервы. Рвутся нервы.
Всех бы сук – душить! душить!

Но нет сил. Преднизолон
пнёт спасительным уколом –
и закончится так скоро…

И опять со всех сторон
наползает темнота,
оплетает паутиной,
табакерка, гильотина,
пуля-дура… Пус-то-та…

Тики-так, спешат часы,
крутит рыжий бес усы,
бесноватый чёрт орёт,
разверзая чёрный рот.
Хай или истошный хайль?
Стынет санкционный уголь.
Заползай в свой тухлый угол.

По
Ды
Хай.


/ / /

Смотри, сестра: вот мир на волоске,
вот ручка Паркер в пляшущей руке
(пусть не десница – но боготворят),
вот росчерк, как полёт нетопыря,
вот смятый лист под гербовой печатью,
вот кабинет, в котором не заплачут
над миром, что повис на волоске.

Смотри, сестра, у шахматной доски
свиваются клубками червяки.
Фигуры вот, что вскорости сожрут.
Смерть некрасива даже на миру,
но им опять про то сказать забыли,
и потому лежат под слоем пыли
те пешки, что уже снесли с доски.

Смотри, сестра, вот мышь, а вот гора.
Мышь голодна, её кормить пора,
но скоро у горы щедрот не станет
кормить всю тьмищу ртов мышиной стаи,
и, чтоб отсрочить страшный приговор,
играют мыши с миром с давних пор,
и верит до последнего гора.

Смотри, сестра, она уже идёт.
Горька её усмешка, скошен рот,
и лязгают полоски стылой стали –
они по тёплой нити заскучали,
но кто же точно скажет, по какой?
Растут слова под нервною рукой,
и нить дрожит, и Атропос и…

Щёлк.

П О Э Т Ы

П Р О Т И В

В О Й Н Ы