СЕРГЕЙ ТЕНЕНБАУМ

/ / /

Нет, не может быть, я не верю! –
всем законам мира назло,
в щёлку старой взломанной двери
прошлое ко мне заползло.

Просочилось запахом пыли,
затхлостью безумных идей.
О которых думать забыли
в чатах, отпусках и еде.

Прошлое на старой закваске,
твёрдых заскорузлых дрожжах:
только камуфляжые краски
всех тоталитарных держав.

Выплюнув из дула снаряды
времени холодной войны,
мажет оказавшихся рядом
ядом коллективной вины.

В состояньи полураспада,
а туда же — гонор и спесь.
Брысь из настоящего, падаль!
В будущее, сволочь, не лезь!


/ / /

Нет стихов – застряли, кажется.
Встали колом поперёк.
Вместо них стекает кашица –
всё, что я теперь изрёк.

Наше время не рифмуется
с временами добрых дел.
Для жестокой тёмной улицы
я труслив и мягкотел.

Это время – время гнусностей
и возврата в духоту.
Остаётся только устно с ней
непечатно хохотнуть.

Мы не Штаты, не Британия;
ты не немец, я не грек.
Не помогут причитания,
слабость нынче – тяжкий грех.

Нет стихов, одна бессонница,
только тремор пустоты.
Лишь болеется да стонется,
если жив и не остыл.

/ / /

Сон беспокойно-прерывист,
и неудобна постель.
Всё на каком-то надрыве
в мире плохих новостей.

В мире высоких заборов,
в царстве фамильных саград
есть лишь минута на сборы,
всё остальное – игра.

Всё чрезмерно, надсадно,
вычурно наперехлёст.
Мазо тут больше, чем садо –
в мире истерик и слёз.

На пулемёт – так уж грудью,
голой, конечно, как бл*дь.
Граждане, может не будем
сами себя истреблять?!

В плен себя сами захватим,
даже не нужно врагов.
Может быть, всё-таки хватит –
больше не надо в окоп?


/ / /

Сначала стало нечего смотреть:
помёт, аншлаг – сплошная веселуха.
А вскоре звук урезали на треть,
а вслед за тем вообще лишили слуха.

Вот голос отобрали, а потом
гулять нам запретили по бульварам.
Пришла к нам глухота за слепотой,
а с ней и немота обычно парой.

Потом нам стало некуда летать,
и не на чем, и незачем, как видно.
Распутав сеть несносного ковида,
мы сразу сели новую сплетать.

Мы стали меньше думать, меньше есть,
но больше пить – сей парадокс извечен.
Зачем мне печень, если скоро здесь
дышать нам тоже станет больше нечем?..

/ / /

Как на землю небо
кто-то натравил.
То, что зеленело,
всё теперь в крови.

Небо опустилось
к самому окну,
свой гигантский стилус
в форточку воткнув.

Стал я ниже ростом,
не могу вздохнуть.
Выдавила воздух,
сдавленная грудь.

Лёг на землю пузом
весь небесный свод.
Под небесным грузом
раздаётся звон.

Звон оконных стёкол —
поминальный звон…
И вороний клёкот —
как привычный фон.


/ / /

Есть компьютер, монитор, оба – вот они.
Но стоят они цепями обмотаны.
Окружил Роскомнадзор нас заботами,
чтоб не шлялись там фейсбучные ботаны.

Лезть туда, сказали, вовсе негоже вам,
а тем более с такими-то рожами.
Будем к вам теперь суровей и строже мы:
зарешёчено там всё, загорожено.

Захотелось в туалет, прямо мо́чи нет!
Прибежал туда, гляжу — люди, очередь.
Не зайти: Роскомнадзором, короче, там
заблокирована дверь, заколочена.

Что же, вышел в магазин, жрать-то нечего.
Яйца взял, муку, творог, каши гречневой.
Но на кассе мне кассиршею речено:
банк накрылся, карта не обеспечена.

Вот вернулся я, хлебавши несолоно,
дверь закрыта, сургучом опрессована.
Говорят мне: «В вещмешок всё засовывай,
призывают нынче всех образованных».

Заблокированный в танке задраенном,
я себя патриотично настраивал.
Сквозь бойницу не добраться до рая нам…
Не спасти ведь рядового… не Райана.

П О Э Т Ы

П Р О Т И В

В О Й Н Ы